Ищу Колыбельную Эфраима Севелы

[Serg1409]

Когда-то удалось посмотреть фильм по телеку глубокой ночью (кино не для всех), но память хранит и душа просит...

Это живой памятник жертвам Катастрофы и героизма европейского еврейства. Фильм состоит из трех новелл, и все события происходят во время Второй мировой войны. Одна из новелл рассказывает о том, как польский священник спасает еврейского мальчика, уцелевшего после массового расстрела. Это настоящий триумф человеческого духа среди безумия войны. Еще одна киноистория - о юном Ромео из гетто, который во что бы то ни стало должен принести полевые цветы своей Джульетте. И все понимают, как это важно, и помогают ему, уже отчаявшемуся и обессилевшему. И он осыпает ее цветами! Так на экране любовь на миг побеждает войну. Третья новелла "Безмолвие" - об узнике, бежавшем из лагеря военнопленных. Бежавшем после того, как сосед по нарам сказал ему, что слышал, как он во сне говорит на идиш... Бегущий по следу немецкий солдат гибнет в болоте. И на это тоже очень больно смотреть. Жаль его, совсем еще мальчишку, который вынужден делать, что приказано. А его собака из преследователя постепенно превращается в верного друга и пытается спасти своего нового хозяина, как умеет. Ну не оставлять же его больного, в бреду и на болоте! К людям его, назад в лагерь!
+
http://www.imdb.com/title/tt0426068
http://www.lib.ru/INPROZ/SEVELA/zml.txt
http://jn.com.ua/jews/sevela_1804.html
http://www.benzion.ru/main.php?topic=lit&page=sevela ...

[Serg1409]

Севела почему-то не получил должной реакции, действительно сильнейший фильм, поверьте и просто почитайте сценарий http://www.lib.ru/INPROZ/SEVELA/zml.txt.
В Интернете можно найти отзывы видевших Колыбельную в начале 90-х.
Хотя понять можно - фильм редчайший и не из последних, свежих.

Но, верю в успех коллективных поисков!

[Serg1409]

• Эфраим Севела. Земля жаждет чуда
  

"Э. Севела Собрание сочинений", том 6

Издательство "Грамма", Москва, 1997
OCR: Гершон. г. Хеврон.
---------------------------------------------------------------

Третья новелла из кинофильма "Колыбельная"

• 1. Экстерьер. Лес. Ночь.
  

Белесые облака, как месиво паутины. Как космы старушечьих волос. Бегут,
тянутся, извиваясь и тая. И сквозь них проступает неясный болезненный свет.
Призрачный свет озаряет дремучий лес. От исполинских сосен черные тени
пиками ложатся на большую поляну. Девственный дерн. Мягкий слой истлевающих
игл.
И как рана, как страшная язва-глубокая яма, свежевырытая траншея через
всю поляну с желтым бугром песка по краю. Лунный свет режет черной тенью
золотую стенку ямы.
Тихо. До звона в ушах. Этот звон нарастает до рокотов моторов, и в
библейский покой врывается рев тяжелых автомобилей.
При свете луны как из небытия выплывают на поляну грузовики с кузовами,
полными людей, как сельдей в бочке.
Рвутся с поводков у солдат бешеные сторожевые
псы. Подгоняемые солдатами, люди спрыгивают с кузовов на землю. Большие
люди и маленькие. Женщины и мужчины. Дети.
Мы не видим их лиц. Мы видим силуэты. Вот они уже выстроены у края рва,
спиной к пропасти - неровная цепочка темных силуэтов. Большие и маленькие.
Древние, как патриархи, старцы и несмышленые малыши.
А напротив, у подножия могучего дуба, тоже силуэты - солдаты,
устанавливающие пулемет, деловито заправляющие магазин бесконечной патронной
лентой. И силуэты сторожевых псов, нервно поскуливающих и облизывающихся в
предвкушении крови.
Только собачий вой и слышен. Люди же молчат. Молчат палачи - они заняты
установкой пулемета. Молчат темные силуэты у края рва. Их участь - ждать.
Солдаты легли за пулемет, и его ребристый ствол с прицельной планкой
плотоядно поплыл по безликим силуэтам, большим и маленьким, как по мишеням в
тире, выбирая, с кого бы начать, в кого первого плюнуть огнем.
В узкой прорези прицела, как в тесной рамке, возникают и исчезают не
люди, а призраки. А ребристый ствол все движется, пресыщенно выбирая,
облюбовывая, на ком бы остановиться, в кого бы метнуть смертельный кусочек
свинца из первого патрона длинной
ленты, свисающей до земли.
И замер, найдя. Черное отверстие дула застыло на силуэте женщины с
младенцем на руках. Знакомом до боли силуэте.
В прорези прицела стояла ОНА. Богоматерь. Мадонна. Рожденная кистью
Рафаэля.
И уже не силуэт, а всю ее видим, озаренную светом изнутри. И это юное
прелестное лицо, и эту неповторимую улыбку, обращенную к младенцу на ее
руках.
Сикстинская мадонна стоит перед пулеметом. Но, в отличие от той,
библейской, она мать не одного, а двоих детей. Старший ребенок - мальчик,
лет десяти, кудрявый и черноволосый, с глазами, как вишни, и оттопыренными
ушами, ухватился за юбку матери и недоуменно глядит на пулемет.
Стоит такая гнетущая, зловещая тишина, что хочется закричать, завыть.
Словно замер весь мир, остановилось сердце вселенной. И вдруг в этой жуткой
тишине неожиданно послышался тихий плач ребенка.
На руках у мадонны заплакало дитя. Земным, обычным плачем. И таким
неуместным здесь, у края могилы, перед черным отверстием пулеметного дула.
Мадонна склонила лицо к нему, качнула дитя на руках и тихо запела ему
колыбельную.
Древнюю, как мир, еврейскую колыбельную, больше похожую на молитву, чем
на песенку, и обращенную
не дитяти, а богу.
Про беленькую козочку, которая стоит под колыбелью у мальчика.
Про беленькую козочку, которая пойдет на ярмарку и принесет оттуда
мальчику гостинцы: изюм и миндаль.
И утихло дитя на руках у мадонны.
А колыбельная не умолкла. Рвется к небу, как мольба, как вопль. Уже не
одна мадонна, а десятки, сотни женских голосов подхватили песню. Вступили
мужские голоса.
Метнула в небо мольбу вся цепь людей, больших и малых, расставленных у
края могилы, и заметался, забился под луной их предсмертный крик,
захлебнувшись в сухом неумолимом стуке пулемета.
Отстучал пулемет. Умолк, насытившись. Нет у края рва ни одного
человека. Нет и самого рва. Он наспех засыпан. И через всю поляну, из конца
в конец по девственному дерну тянется, как шрам, желтая песчаная полоса.
Ушли, пристыженно гудя моторами, крытые грузовики.
У подножия дуба уже нет пулемета. Лишь горки пустых стреляных гильз
отливают латунью в лунном свете.
Только эхо колыбельной перекликается в лесу, мечется среди оцепеневших
от ужаса сосен.
Луна глядит на поляну, на желтый песчаный рубец. Золотится песок,
шевелится, словно дышит, вздыхает от горя.
Нет, это не привиделось.
Песок вздрогнул, осыпаясь, и из могилы показалась голова. Черная
кудрявая голова мальчика с оттопыренными по-детски ушами. Это старший сын
мадонны.
Он уцелел, прикрытый телом матери. И вылез с того света, из черного
мрака, из груды мертвых тел. Он стоит на желтом песке и черными, как вишни,
глазами смотрит на этот свет. На луну. На дремучий лес кругом. И мальчику
становится страшно, как стало бы страшно любому его сверстнику, очутись он
ночью один в лесу.
Впереди шевельнулась тень. Из-за могучего дуба, оскользаясь по
стреляным гильзам, вышел католический ксендз в черной сутане. Старый, как
дедушка из сказки. С глубокими морщинами на бритом лице. И печальными, все
понимающими глазами.
Он подошел, задыхаясь, к желтой полосе песка и стал перед мальчиком.
Мальчик молчал и смотрел в его старые глаза.
Мальчик. Я хочу жить.
Ксендз (тяжело вздохнув). При одном условии.
Мальчик. Каком?
Ксендз. Это последние слова, что ты произнес. Ты - немой. Ты не умеешь
говорить. И тогда, возможно, останешься жив. Согласен?
Мальчик хотел было ответить, но, спохватившись, только кивнул. Ксендз
печально улыбнулся и взял его за руку.

• 2. Экстерьер. Деревня. Утро.
  

Среди дремучего леса затерялась, укрылась от всего мира деревушка, и в
ней, среди убогих избушек, устремил в небо островерхий шпиль красный
кирпичный костел.

• 3. Интерьер. Жилище ксендза. Утро.
  

На низком, темном потолке между тяжелых балок горит, коптя, керосиновая
лампа. С деревянного распятия на стене смотрит Христос на ксендза с
закатанными рукавами сутаны, склонившегося над большим деревянным корытом,
из которого струится пар. В корыте сидит по грудь в воде мальчик. Голый.
Грязный, в крови, одежда его лежит на полу у корыта. Деревянным черпаком
ксендз набирает воду из деревянной бадьи и поливает голову мальчика.
Скрипит дверь. Ксендз в испуге оглядывается. В дверь просовывается
старуха-экономка в ночном чепце. Ксендз машет на нее руками и запирает за
ней дверь
на щеколду.
Мальчик стоит в корыте, вытираясь простыней. Ксендз заботливо протирает
ему глаза, уши.

• 4. Интерьер. Костел. Утро.
  

В костеле - прохлада и покой. Под расписанными сводами мягко плывут
звуки органа, навевая тихую печаль, уводя от земных забот и горестей.
Идет воскресное богослужение. Старый ксендз, в белом облачении, с
кружевной пелериной на плечах, направляется к алтарю, и за ним следуют
парами двенадцать мальчиков, тоже в белом и с кружевными пелеринами вокруг
тонких шей.
Двенадцать мальчиков. Одиннадцать светлоголовых и один с черными
кудрями и с черными, как спелые вишни, глазами. Он новенький, и белые
головки с любопытством оглядываются на него.
Мальчики (переговариваясь).
- Он - немой...
- Ни слова не может сказать, только мычит...
- Наш ксендз подобрал его... сироту... убогого...
Обитатели деревушки заполнили костел и с благоговением слушают
проповедь ксендза. Эти люди ищут утешения в его словах, потому что жизнь
вокруг безжалостна и многих из них она пометила своей печалью. Здесь
безногие и одноногие, безрукие и слепые, обруб-
ки человека, изувеченная плоть.
И тянутся они к старому ксендзу, как испуганные дети, и поверяют ему
свои горести и тревоги.
Жители деревушки.
- Спаси, отец, нет больше сил... не дожить до светлого дня.
- Дочку угнали на каторгу, последнее дитя отняли.
- Сына повесили... такой был молоденький... убит.
- Корову отняли... чем деточек кормить? Ксендз (печально глядит на горе
людское и беспомощно шепчет). На чудо уповайте... другого спасения нет.

• 5. Интерьер. Костел. День.
  

В опустевшем после службы костеле одиноко бродит черноголовый мальчик в
белой кружевной пелеринке. Все здесь ему непривычно и чуждо. И серебристые
трубы органа, и обнаженная фигура Христа, прибитого гвоздями к кресту, и
библейские картины на витражах в стрельчатых узких окнах.
Что-то знакомое угадывает он в каменных фигурах в нишах храма.
Старцы с еврейскими лицами. Святые. Где видал он их? Почему так знаком
ему их облик?
Да ведь такие же старики стояли рядом с ним у края могилы. И так же
глядели на убийц своих. Мудро и всезнающе. Теперь они глядят на него,
маленького еврейского мальчика в белом облачении служки христианского храма.
Глядят понимающе и сочувственно.
А в этой нише - мадонна с младенцем. Из камня лучится материнская
улыбка. До жути знакомая.
Мальчик (зовет). Мама.
И будто дрогнул, потеплел камень, и мать подняла глаза от младенца к
своему старшему сыну.
Глубоко-глубоко, в неизбывной печали вздохнул всеми трубами серебристый
орган, и поплыла под сводами густая мелодия той колыбельной, похожей на
молитву, и голос мамы сорвался с каменных губ, зашептал мальчику слова о
белой козочке, что стоит под его колыбелью и скоро пойдет на ярмарку купить
ему гостинцев: изюм и миндаль.
И все святые в своих нишах поддержали низкими мужскими голосами.
А орган, вздыхая, вторил им и уводил молитву под купол храма.
Старый ксендз нашел мальчика распростертым на полу костела у подножия
каменной мадонны и унес его на руках.

• 6. Экстерьер. Поле. День.
  

Колышется под дуновением ветерка золотое море ржи. У края поля женщины
жнут рожь. Серпами. Как в далекую старину. И одеты они, как в давние
времена, в длинные холщовые юбки. На головах - чепцы. На ногах - деревянная
обувь. Ни одного мужчины в поле. Одни женщины. Молодые и старые. С
отрешенными в своем женском одиночестве, увядающими лицами.
За их спинами остаются на жнивье туго стянутые золотистые снопы.

• 7. Экстерьер. Луч. Вечер.
  

Два могучих коня, распустив хвосты и гривы, играют на лугу в любовные
игры, от страсти вставая на дыбы. Воздух сотрясается нетерпеливым ржанием.
А на краю луга танцуют девушки. Бесстрастно и печально. Потому что нет
им пар. И танцуют девушка с девушкой, став в два ряда лицом к лицу, не
касаясь телами друг друга. Движутся медленно и плавно. Как в полусне.
Длинные юбки, распахиваясь, открывают крепкие ноги, под кофтами вздымаются в
неутоленной жажде ласки большие созревшие груди.
А играет им на флейте парень - инвалид: из штанины торчит голый обрубок
ноги.
Девушки в танце усмиряют свою плоть, подавляют свое естество.
И лишь кони ликуют в любовном танце, дают полную волю страстям.
Сладостный колокольный звон плывет над землей.

• 8. Интерьер. Костел. Вечер.
  

Идет служба в храме. Двенадцать мальчиков в белых одеяниях шествуют за
ксендзом. Ангельскими голосами поют мальчики. Поют одиннадцать белоголовых,
темноволосый молчит. Он -немой.
Брюнет глазами косит на каменную мадонну с младенцем. На ее неподвижном
лице возникает сочувственная улыбка.

• 9. Экстерьер. Берег реки. День.
  

У самого костела, под обрывом-река. Мальчики в белых пелеринках после
службы в храме шумно сбегают вниз по песчаному откосу, на ходу раздеваясь.
Мальчики (немому). Эй, немой, идем купаться!
Черноголовый мальчик не раздевается, мотает головой, показывая, что
плавать не умеет.
Мальчики (не отставая от него). А мы научим!
Они с хохотом хватают его за руки и за ноги и, раскачав, бросают в
реку. Он погрузился в воду с головой и, вынырнув, стал судорожно барахтаться
в намок-
шей белой пелеринке.
За поворотом реки, скрытые обрывом от постороннего глаза, купаются
женщины. Нагишом. Одна другой краше. Крепкие красивые тела. Полные
женственности, неутоленной жажды неги и ласки.
На крики мальчишек женщины стали выбегать из воды и, кутаясь в
простыни, облепившие их тела, потянулись вверх по обрыву.
Шедший из храма народ бросился к реке, привлеченный криками мальчишек.
Вышел из костела и ксендз.
Черноволосый мальчик снова появился над водой, пуча глаза и
захлебываясь.
Мальчик (вдруг закричал). Помоги-и-и-те!
И все на берегу, от мальчишек до стариков, замерли.
Прихожанин (ахнув). Немой заговорил!
Люди (закричали все вместе).
- Чудо!
- Чудо!
- Немой заговорил!
- Господь явил нам чудо!
Калеки и уродцы (пали на колени и простерли руки к небу).
- Чудо!
- Чудо!
Мальчик (закричал из последних сил). Помоги-
и-и-те!
И снова погрузился в воду.
Мальчика извлекли из воды уже бездыханным.
Над ним хлопочут женщины, купавшиеся в речке. Стаскивают с него одежду.
И когда они сняли с него штанишки - отпрянули от неожиданности, зашептали
друг другу в уши.
Жители деревушки.
- Еврей!
- Евреем храм опоганили! И гнев толпы стал накаляться.
Ксендз, задыхаясь, протолкался к мальчику, грузно опустился на землю,
дрожащими руками снял с него белое облачение с кружевной пелериной. Поднял
нагого мальчика на руки и приподнялся с колен.'
Толпа от него отшатнулась.
На руках у ксендза, как Христос снятый с креста, лежал неподвижно
еврейский мальчик.
Ксендз направился в костел, переступая через калек, лежавших на его
пути.
Толпа, все больше разъяряясь, хлынула за ним. Замелькали над головами
костыли. Оскалились беззубые рты.

• 10. Интерьер. Костел. День.
  

В пустом костеле стоит с мальчиком на руках ксендз. Широкий рукав его
сутаны перекрыл чресла ребенка.
Одобрительно улыбаясь, взирают на священника каменные апостолы из своих
ниш.
И мадонна улыбается ему.
Вздохнул, заплакал мелодию колыбельной орг
Заметалась, забилась под куполом храма песня-мольба.
Ползут по ступеням, заполняют костел обрубки людей. Испуганные лица.
Калеки и уродцы.
- Чудо!
- Чудо!
- Немой заговорил!
- Господь, яви нам свою милость! Но эти голоса заглушают другие.
Остервенелые,
разъяренные.
Жители деревушки.
- Осквернил святыню!
- Опоганил храм!
Ксендз склонил лицо к ребенку. Приложил ухо к его ребристой груди, и
губы его тронула улыбка. Ксендз. Он жив! Жители деревушки.
- Воскрес!
- Воскрес!
- Воскрес! Улыбнулись апостолы. Улыбнулась мадонна.
Мощный хор сотряс своды костела.
Коленопреклоненная толпа устремилась к ксендзу и пала перед ним ниц.
Мальчик шевельнул рукой и обхватил ею шею ксендза. Он открыл глаза и
улыбнулся людям.

From http://www.lib.ru/INPROZ/SEVELA/zml.txt

Очень нужен фильм.

[said]

К сожалению и я не смог найти этот фильм в Сети. Буду продолжать поиски, надеюсь где то он проявится...
По польски колыбельная- Kolysanka , так назван польско-швейцарский фильм, автор Севела, если я не ошибаюсь.
Возможно это один из последних вариантов, так как вышел он в 2003году.
В базах данных по фильмам расхождение-
в IMDB он проходит как фильм 2003года, в CITWF как фильм 1986 года.
Если кто то знает больше о фильме, напишите, заранее благодарен.

[Serg1409]

В IMDB явная ошибка - 2003 год, я видел его в начале 90х.
Показания прочих очевидцев тоже из тех времен ...

BR

[said]

Serg1409
Наверняка ошибка. Но нам с Вами это ни плюс, ни минус...
Будем искать, и если что то проклюнется, давайте дадим знать друг другу. ОК?
Удачи!

[Serg1409]

Абсолютно согласен, said, всенепременно дам знать, как только...

Думаю, тут следует искать какие-то нетривиальные ходы...
Мне кажется, сам Севела, наблюдает за нашими поисками.
Очень жаль, что фильм никто не видит.
Г-н Севела, не для того фильм был снят.
Помогите нам вернуть фильм людям.

[said]

Serg1409 , Эфраиму Севеле
С огромнейшим удовольствием пообщался бы с самим Севелой, да к сожалению это, мягко выражаясь - несбыточная мечта, хотя он то же и эмигрант и иммигрант и возвращенец ...
На всякий случай,- поклон Вам, уважаемый Эфраим, спасибо от Вашего почитателя.
А фильм очень хочу посмотреть, ведь я его полностью ни разу не видел, к моему великому сожалению.

[Serg1409]

На тему (авторство статьи неясно, см. http://www.russian-bazaar.com/Article.aspx?ArticleID=9926 и http://jn.com.ua/jews/sevela_1804.html):

"Он стал известным вдруг. Лукас Лонго, американский писатель, в газете «The New Haven Register» объявил сразу после выхода из печати в 1973 году его первой книги «Легенды инвалидной улицы»: «Среди нас появился великолепный писатель. Эфраим Севела достиг вершин еврейской комедии. Мы имеем дело с подлинной комедией, в которой блистал Вильям Сароян в его лучших вещах».

Сегодня Эфраим Севела - писатель, кинорежиссер и сценарист с мировым именем, автор 15 романов и повестей, выдержавших почти 280 изданий на различных иностранных языках, создатель 13 художественных фильмов, среди которых «Колыбельная», «Ноктюрн Шопена», «Попугай, говорящий на идиш», ставших классикой современной кинематографии, в гостях у «Русского базара».

Эфраим Севела: Я поздно пришел в литературу, но успел написать почти все, что задумал. Не хватило сил на роман «Танец рыжих», и чуда не случилось – уже давно не молод и болен. А вот амплуа режиссера только примерил.
Осмысление моей творческой жизни, а следовательно, и самой моей жизни - в фильме «Господи, кто я?», который я снял для Российского ТВ. Заодно и обращение к читателю, зрителю: не придумывайте меня, я такой, какой есть. А слухов обо мне (было, теперь не знаю) предостаточно.
- Таков уж удел человека не «усредненной» судьбы. А уж если он талантлив и удачлив...
Но прежде чем обрести право задаться вопросом «Господи, кто я?» и ответить на него, Эфраиму Севеле предстояло прожить три нелегких жизни и добрую часть четвертой – сегодняшней.

ЖИЗНЬ ПЕРВАЯ
«В ГОРЯЧО ЛЮБИМОМ СССР»

- Я родился в небольшом белорусском городке Бобруйске и рос в обычной семье довоенных лет. Отец – кадровый офицер, коммунист, известный спортсмен, тренер по классической борьбе. Спортсменка и мама – в беге на дистанции с барьерами. Сильная, властная, она была крута на руку, и мне частенько доставалось по заслугам.
- В Бобруйске жило много евреев?
- До Отечественной войны на 100 тысяч его населения приходилось 65 тысяч евреев. И евреи и неевреи – все говорили на мамэ-лошен и одинаково картавили.
Немцы и белорусские полицаи уничтожили свыше двадцати тысяч наших евреев. Сегодня в Бобруйске их по пальцам перечесть. Зато в своих странствиях я часто встречал земляков и их детей в Израиле, Америке, Германии.
... Война стремительно приближалась к Бобруйску. Эфраим с матерью и сестренкой (отец с первых минут на фронте) едва успели бежать. А ночью взрывная волна немецкой авиабомбы, разорвавшейся рядом с мчавшимся на Восток поездом, смахнула Эфраима с открытой, с низкими бортами, товарной платформы под откос. Швырнула его в самостоятельную жизнь – суровую, беспощадную.
Двенадцатилетний подросток из благополучной еврейской семьи впервые остался один. Без родителей. Без учителей. Без чьего-либо надзора... И он, упрямый и своенравный, пойдет дорогой, которую выберет сам. Сбежит из детдома, из ремесленного училища, с завода, где рядом с такими же бездомными пацанами точил мины для фронта. Уйдет в никуда из совхоза под Новосибирском, где таскал пудовые мешки с зерном и жил в многодетной семье вдовы фронтовика Полины Сергеевны, выходившей его, когда полуживой от голода, болезней дополз и свалился у ее землянки.
- Имя этой умной, суровой, заботливой женщины я, став писателем, сохранил в автобиографической повести «Все не как у людей».
... Эфраим бродяжничал, исколесив на товарняках Урал, пол-Сибири, и добывал хлеб насущный душещипательными песнями, которые пел в эшелонах солдатам, ехавшим на фронт, беженцам, возвращавшимся в родные места, в набитых до отказу вокзалах. У него был звонкий мальчишеский дискант. Ночевал в товарных порожняках, на полу в вокзальном закутке, а в теплую пору - и под случайным кустом. Бездомная, голодная, немытая жизнь влекла к себе свободой, неожиданными ситуациями, встречами с новыми людьми, собственным миропознанием.
Так впервые он ощутил вкус одиноких скитаний, которые впоследствии станут стилем его жизни. А быть может, в нем заговорили гены еврейского народа, обреченного Свыше на вечные скитания за грехи своих предков?
- Признайтесь, вас здорово лупили беспризорники? В войну они гнездились на железнодорожных станциях.
- Дрались часто и всюду. СССР оказался не готовым к войне. А вот я, благодаря маминым тумакам, был готов. И выжил.
Испытав силу кулаков Эфраима, мальчишки признали в нем лидера. Голодные, оборванные, намаявшись за день в промысле по добыванию пропитания, вечерами они собирались послушать его рассказы, он придумывал их сам. Особенно любили со счастливым концом. Жить становилось легче, светила надежда. А историй роилось в его голове несчетно.
Осенью 43-го на железнодорожной станции Глотовка слушателем Севелы оказался командир направлявшейся на фронт бригады противотанковой артиллерии резерва Главного командования полковник Евгений Павлович Крушельницкий.
- И с таким талантом в тылу ошиваешься?- воскликнул он в восторге. - Давай-ка с нами!
Меня постригли, одели в подогнанное на ходу солдатское обмундирование, «укатали» на фронт. И я, «сын полка», прошел с бригадой весь ее боевой путь - через Белоруссию, Польшу, Германию – до Ной-Бранденбурга.
Полковник – ах, какой колоритный был мужик! - полюбил меня. Считал умным и образованным. Еще бы, я назубок знал все марки немецких, американских, английских самолетов и танков. Память была отличная. Он был одинок (немцы расстреляли жену и единственную дочь), хотел усыновить меня и отправить учиться в Московский университет. Не довелось. За две недели до окончания войны его смертельно ранило осколком шальной немецкой гранаты. Последние слова были обращены ко мне: «... Сынок, а в университет пойдешь без меня...».
Полковник Крушельницкий и другие армейские сослуживцы стали прототипами персонажей моих книг о войне. В их числе моя самая любимая «Моня Цацкес - знаменосец».
- Скажите, а приходилось ли вам на военных дорогах сталкиваться с антисемитизмом?
- Разве что полковник называл меня «юноша во цвете лет» или «сынок», стыдливо избегая моего еврейского имени. Да вот еще такое происшествие - вскоре после окончания войны, когда «стариков» и нас, «малолеток-недомерков», демобилизовали и отправили в Россию поездом. Пили спирт из алюминиевых кружек, закусывали американской тушенкой и наперебой галдели о том, почему Германия - такая богатая, скот содержат лучше, чем у нас – людей...
Пожилой солдат сказал жестко: «Что фашисты сделали перво-наперво, когда к власти пришли? Всех своих евреев под нож. Оттого и живут как люди. Вот вернемся в Россию и своих подчистую. И заживем не хуже немцев. От фашистов Россию спасли, теперь от евреев осталось».
Я молча встал, достал из-под скамьи свой солдатский вещмешок и пошел подальше от них. И поезд повлек меня по разрушенной Германии. В разрушенную Россию.
Судьба оказалась к Севеле милостива. В Бобруйске, в уцелевшем родительском доме его, невредимого, да еще с медалью «За отвагу» на груди, встречали мама с сестренкой. А вскоре вернулся и отец. Он провел в немецком плену почти все четыре военных года и уцелел, успев переодеться в солдатскую форму, заручившись солдатский книжкой с татарской фамилией.
ЖИЗНЬ ВТОРАЯ
НА ЗЕМЛЕ ОБЕТОВАННОЙ
В 11 часов по московскому времени 24 февраля 1971 года в стране, где страх сковал языки, в самом центре Москвы, напротив Кремля, сошлись в приемной Президиума Верховного Совета СССР двадцать четыре человека. Двадцать четыре советских еврея, безоружные и ничем не защищенные, в отчаянной решимости бросить вызов Голиафу. Они поставили свои головы на кон, кинулись в бездну, чтобы дать пример другим, своими костьми пробить брешь в стене, отделявшей евреев СССР от остального мира, - захватили Приемную Президиума, объявили сухую бессрочную голодовку и выдвинули ультиматум: свободный выезд в Израиль.
В этом акте отчаяния, судьбоносном для советских евреев, участвовал и Эфраим Севела, уже известный советский журналист, киносценарист и режиссер.
Он жил в Москве, был женат на падчерице Эдит Утесовой – Юлии Гендельштейн, у них росла очаровательная дочка Машенька, любимица Леонида Осиповича. Знаменитый артист любил и самого Эфраима. На экраны кинотеатров один за другим выходили художественные фильмы по его сценариям. Шутка ли, семь фильмов за шесть лет!.. Казалось бы, все складывалось удачно...
- И все же решили уехать?
- В моей жизни я долго был «российским империалистом». Любил свою империю. Мне нравилась она.
Но с некоторых пор, при Брежневе, я почти откровенно перестал воспринимать советскую власть. Власть можно уважать, и даже бояться. Но когда смеешься над ней, жить под ее началом невозможно. Понял: в такой обстановке пройдут мои самые энергичные годы, и я начну шамкать как Брежнев.
Много времени спустя, уже вырвавшись из СССР, я мучительно докапывался до истинных причин, побудивших меня сломать прежнюю, хорошо налаженную жизнь во имя туманного и неясного будущего. И понял, что моими поступками двигало стремление начать новую, нравственно более чистую жизнь. Для этого надо было окончательно порвать с советской властью и страной, которая задыхалась под ее безжалостной пятой.
- Но почему позвали именно вас? Ведь вы, насколько известно, никогда не занимались политикой, не были ни диссидентом, ни сионистом...
- Просто у меня в то время было хоть какое-то имя. Остальные же – инженеры, учителя, врачи, их даже пресса иностранная не поддерживает. Я пошел. И, как вы знаете, случилось, можно сказать, историческое событие. Наша акция закончилась победой. Правительство уступило – менялся мир, международная обстановка, внешняя политика СССР. Президиум Верховного Совета СССР принял Постановление о создании Комиссии по выезду в Израиль из СССР граждан с лишением их советского гражданства. А нам, участникам акции, предписывалось покинуть страну немедленно.
До конца своих дней буду помнить тот звездный час взлета человеческого духа и благодарить судьбу за то, что она привела меня к тем, кто не убоялся. Не скрою, я горжусь своим участием в первой открытой политической забастовке за всю историю советской власти, когда горстка людей в здравом уме и трезвом рассудке добровольно прыгнула в пасть чудовища во имя идей, ради блага многих.
- Вас-то, наверно, допросили «с пристрастием» в КГБ?
- Едва я появился в ОВИРе, чтобы оформить документы на выезд, меня пригласили к начальнику антисионистского отдела КГБ СССР генерал-лейтенанту Георгию Минину. «Вот ваше личное дело, - и он открыл пухлую канцелярскую папку. - Честно сказать, будь моя воля, никогда б вас не отпустил. У нас таких людей по пальцам перечесть. – Минин достал из папки пачку благодарностей Верховного Главнокомандующего, они вручались офицерам и солдатам за участие в наступательных операциях минувшей войны. - Ну как отпустить такого воина?! – воскликнул генерал и продолжал наставительно: Очень скоро вы окажетесь на войне...» «Вам видней, - смело отвечал «свободный человек». - Это вы, в КГБ, планируете войны на Ближнем Востоке». Генерал пропустил мою реплику мимо ушей: « Не посрамите чести своих боевых учителей!»
Но медаль «За отвагу», врученную мне «учителями», изъяли вместе с советским паспортом и значком об окончании Белорусского государственного университета.
Пройдет много лет, и Севела, вернувшись в Москву, выступит на конференции по случаю организации Российского Еврейского Конгресса. Рассказав с трибуны о напутствии генерала Минина перед выдворением из СССР и воспользовавшись присутствием в зале мэра Лужкова, обратится к нему с просьбой: «Юрий Михайлович, если вы когда-нибудь увидите генерала Минина, передайте ему, пожалуйста: его наказ – не посрамить боевых учителей - выполнен с честью. На второй же день войны «Судного дня» я из советской «базуки», захваченной в бою с арабами, подбил два арабских советских танка «Т-54» и противотанковую пушку».
Зал взорвался смехом, И, кажется, громче всех смеялся Лужков.
- Выдворенный из СССР вы с семьей могли обосноваться в любой европейской стране, в Америке...
- Мог. Но стремился в Израиль.
По дороге в аэропорт Шереметьево висели двух -трехметровые афиши с портретами Нади Румянцевой из «Крепкого орешка» и Ирины Скобцевой из «Аннушки» - моих фильмов. У Скобцевой на щеке слеза с кулак. На каждой афише черные полосы – мое имя вымарано. И Маша сказала: «Папуля, Москва в трауре». А когда стюардесса объявила, что наш самолет пересек воздушную границу СССР и я воскликнул: «Вот мы и на свободе!», моя мудрая двенадцатилетняя дочь охладила меня: «Папа, ты забыл, мы в самолете Аэрофлота, он может повернуть назад».
- Но почему вы оказались в Париже? Там жил кто-то из родственников? Или вы ехали на пустое место?
- Абсолютно. Билеты покупал за свой счёт. Уехал с тремя сотнями долларов на троих. Вот так и объявился в Париже – с семьей, без денег и никому не нужной профессией на Западе - своих хватает.
Почему Париж? Между СССР и Израилем в те годы были прерваны дипломатические отношения. В Тель-Авив летали с пересадкой в Париже. Но меня-дурака всегда бережет Бог. Куда бы ни попадал, за волосы вытаскивает, хотя я и безбожник. Меня Он жалеет. Он меня любит. И потому, когда я прилетел в Париж, попал сразу же в объятия барона Эдмонда Ротшильда. А шуму! Встречали нас, как папанинцев. Портреты в газетах, на обложках журналов, интервью на радио, ТВ! Ведь мы были первыми, кто прорвался. С чего и началась легальная эмиграция из СССР.
Ротшильд поселил семью Севелы в фешенебельной зоне города, приглашал в свою загородную резиденцию и часами жадно слушал истории блестящего рассказчика Эфраима Севелы.
В общении им помогала Маша. Закончив в Москве пять классов французской школы, она свободно, да еще с парижским акцентом, говорила по-французски.
Это он, барон Эдмонд, разглядит в Севеле талант писателя и буквально силой засадит за перо. Так родится первая книга Эфраима «Легенды инвалидной улицы».Он напишет ее за две недели. Дебютирующий писатель расскажет истории о городе своего детства и его обитателях. Трогательные и горькие, полные мягкого юмора и неизбывной тоски.
Первой по просьбе Ротшильда рукопись прочитает Ида Шагал – дочь Марка Шагала. «Вы не знаете, что написали! – скажет она Эфраиму. – Вы последний еврейский классик на земле!». А сам Марк Шагал рукопись читал всю ночь и наутро вышел с красными глазами. «Молодой человек, - скажет он Севеле, пригласив его к себе, - я вам завидую: эта книга будет самым лучшим витамином для евреев, чтобы они не стыдились называться евреями».
Позже критик, анализируя творчество Севелы, напишет: «Эфраим Севела, писатель небольшого народа, разговаривает со своим читателем с той требовательностью, суровостью и любовью, которые может позволить себе только писатель большого народа».
«Легенды инвалидной улицы» в том же году издадут в Америке, затем в Англии, Германии, Японии, три года спустя - в Израиле на иврите и русском. Став бестселлером после публикации крупнейшим издательством США «Doubladay», «Легенды» принесут автору мировую известность и признание. Но лишь в начале 90-х книга наконец-то появится в России: произведения авторов, выдворенных из страны и лишенных ее гражданства, в СССР не печатались.
А барон Ротшильд, выслушав восторженный отзыв Иды Шагал, скажет: «Надо издавать. - И, обратясь к Севеле, добавит: А рукопись, пожалуйста, подарите мне, я положу ее в сейф и, надеюсь, когда-нибудь разбогатею».
- Я прожил в Париже почти полгода. «Куда ты рвешься? Тебе надо хотя бы на год остаться в Париже, – уговаривал меня Ротшильд. – Я дам тебе в Версале замечательную квартиру (он тогда финансировал реставрацию дворцового комплекса). Оставайся!». Но я хотел своими глазами увидеть Эрец-Израэль.
- Вы так стремились на Землю обетованную, а прожили там всего шесть лет... Что же произошло? Возможно, в Израиле вы искали Европу, а это - Восток.
- Возможно. Скажем иначе. Мы с Израилем друг друга не поняли. И не приняли. Конкретнее?
Мы на социализме, как говорится, собаку съели. Долго верили, что это единственная и лучшая система, какая требуется человечеству для полного счастья. Потом бежали от этой системы. А, как известно, от добра добра не ищут. Но мы нашли. В благословенном Израиле, где тоже строят социализм.
Мне, например, не нравилось, что если в России я был евреем, то здесь считался русским. И там, и там меня не любили как чужака. Что мои дети, в жилах которых три четверти еврейской крови (бабушка со стороны их матери русская), не считаются евреями. «Не хочу жить в стране, где, когда я умру, меня, как собаку, похоронят за оградой кладбища», - заявила моя повзрослевшая дочь и уехала в Европу. А я – в Америку.
- И вам не удалось осуществить намерение послужить своему народу?
- Надеялся сделать значительно больше. Но каждый раз натыкался на неодолимую стену. Так, например, произошло с попыткой организовать израильскую киностудию. Я собрал среди иммигрантов сотню профессиональных кинематографистов, но «свои» не уступили нам, чужакам, этого, на их взгляд, «хлебного» места.
Родил в Израиле сына, он живет там и сегодня. Рядовым солдатом я участвовал в войне Судного дня. После войны «Сохнут» направил меня в Америку. За полгода объездил более трехсот городов и городишек, где жили евреи. На митингах, собраниях «долларовых доноров» рассказывал о народе Израиля, в одиночку победившем в войне и нуждавшемся в материальной помощи. Собрал 500 миллионов долларов. Об этой поездке я рассказал в книге «Возраст Христа».
- При всем неприятии Израиля вам там хорошо работалось...
- О, да, очень! Я написал книги: «Викинг», «Мраморные ступени», «Остановите самолет, я слезу», неодобрительно встреченную израильской прессой, «Моня Цацкес – знаменосец», «Мужской разговор в русской бане», «Почему нет рая на земле», киноповесть «Мама» и рассказы, вошедшие в сборник «Попугай, говорящий на идиш». Видимо, солнце моей исторической родины (не государство!), ее воздух, природа благотворно влияли на меня.
- И все же вы покинули этот творческий оазис...
- Наступил момент, когда понял: не уеду - иссякну. При активной помощи ханжей, которые принялись оговаривать меня за правду в моих книгах, и, словно недруга, отторгать от еврейского государства.

ЖИЗНЬ ТРЕТЬЯ
В «ГОСУДАРСТВЕ
БРАЙТОН БИЧ» И ДРУГИХ
Избрав Нью-Йорк местом постоянного жительства - еще в 1975-м Севела получил гражданство США «по преимущественному праву» - он поселился на Брайтон бич. Жена отказалась переехать в Америку и осталась с детьми в Англии. Семья, которой так дорожил, распалась. К тому же, его плохой английский ограничивал общение с американцами. Брайтонский сленг (для несведующих: русско-английско-одесско-идишско-ивритский плюс матерный) был куда милее, понятней и ближе.
- Для брайтонцев я был «наш писатель». Армянка Римма, хозяйка ресторана, где я постоянно обедал, говорила мне: «Когда вы уедите, повешу у вашего столика табличку: «Здесь сидел и жевал баранину наш писатель Эфраим Севела». А каких повстречал людей! Сколько узнал уникальных историй!
- И не написали о Брайтоне. Казалось бы, сам Бог велел!
- Собирался. Сборник рассказов «Сказки Брайтон бич». Болезнь помешала.
Севела подолгу не задерживался в Америке. Не обремененный никем и ничем, побывал в Швеции, Голландии, Италии, Сингапуре, Англии, Франции, Польше, Германии, Камбодже... Жил повсюду, где ему было интересно и хорошо. За 18 лет скитаний объездил полмира, черпая сюжеты для будущих книг, сценариев из впечатлений, накопленных в поездках. И родились: киносценарии «Ласточкино гнездо» - о советских разведчиках в Англии; «Муж, как все мужья» - о жизни в Израиле; «Белый Мерседес» - о Мюнхенской олимпиаде 1972 года; «Сиамские кошечки» - о Таиланде; повесть «Продай твою мать»- о еврейских иммигрантах в Германии.
Порой неожиданно срывался с насиженного места и оказывался на другом конце Земли.
- (смеется) Да, случалось. Недавно прислали мой архив из Берлина. Я снимал там квартиру и, помнится, много писал. Куда-то сорвался, оставил всё, рассчитывая вернуться. И забыл. И вот теперь, прошло лет двадцать, хозяйка квартиры через своих друзей нашла меня и прислала мой архив. А в нем рукописи небольшой повести «Возраст Христа» и романа, никогда не издававшегося по-русски, «Последние судороги неумирающего племени». Обе книги выходят в начале 2007 года в издательстве «АСТ».
- Ничего себе, расточительность! Вы, наверно, легко пишете?
- На Брайтоне я прослыл лентяем. В хорошую погоду часами валялся на пляже. «Когда и чем он занимается?!» - возмущались брайтонцы. Но вот вышла книга «Тойота Королла», и они ахнули: «Когда же он сумел написать ее?»
В моих рукописях вы не найдете правок, вариантов, разве что небольшие вставки. У меня все складывается в голове. Могу просто диктовать, не поправляя потом ни слова. Сажусь и строчу.
Американский период жизни Севелы чрезвычайно плодотворен. Здесь, помимо «Тойоты Короллы», он написал роман «Farewell, Isrаsel!». Сейчас в России он выходит под подлинным названием «Последние судороги неумирающего племени»; роман «Зуб мудрости» и повесть «Все не как у людей».
Одна за другой издавались и переиздавались его книги. Но этого ему было мало. Хотелось делать кино. А он умел это еще в Москве. Но за все годы эмиграции не снял ни одного фильма. Чужаку пробиться в Голливуд или на киностудию какой-либо европейской страны – и не мечтай.
И Севела, собрав деньги в США и Германии, доложив 250 тысяч долларов, приступил к постановке фильма «Колыбельная» - о трагедии европейского еврейства в годы Второй мировой. Снимал его в Польше, где до войны еврейское население было особенно многочисленным, а уцелели лишь немногие.
В «Колыбельной» почти нет профессиональных артистов. Обычные люди, подходящие по типажу. Порой найденные случайно. Проезжая на машине мимо польской деревеньки, Севела увидел женщину с тяжелой сумкой. Мадонна Рафаэля ! И остановил машину.
Так же случайно нашли и обреченных на убиение «апостолов Петра и Павла». А еврейскую колыбельную с голоса Севелы спела знаменитая польская эстрадная певица Слава Пшебыльска. В детстве у нее были друзья-евреи, и она знала идиш.
Севела покажет «Колыбельную» в Америке. И газета «Чикаго сан Таймс» назовет этот фильм самым сильным о Катастрофе европейского еврейства в годы Второй мировой войны.

ЖИЗНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
СНОВА ДОМА
- В эмиграции так успешно складывалась ваша творческая судьба. Почему же вы вернулись в Москву?
- Прежде расскажу вам забавную историю.
В конце 1989-го мне на Брайтон, куда я периодически возвращался из своих путешествий, позвонил генерал Даниэл Грэм, начальник американской военной разведки. Правда, уже в отставке. Мы встретились, и он предложил мне написать и снять много-многосерийный телефильм о коммунизме и коммунистах. «Подготовьте материал, соберите группу, а деньги я найду», - сказал он, прощаясь.
Когда все было готово, генерал повез меня в посольство Ирана: «Шах Реза Пехлеви мне многим обязан. Когда его свергли с престола, я помог ему восстановиться. К тому же он безумно боится коммунистов». В посольстве пообещали, что на следующий же день наши бумаги будут в Тегеране. Попросили: «Пожалуйста, первый экземпляр фильма сделайте на фарси, все-таки деньги даем мы». Утром следующего дня включаю телевизор: в Тегеране свергнут с престола шах Реза Пехлеви.
«Не огорчайтесь, - успокоил меня генерал Грэм, деньги найдем в другом месте». И мы поехали в посольство Тайваня. Тот же разговор и аналогичная просьба: «Пожалуйста, первый экземпляр фильма сделайте на китайском». Мы обещали.
Утром следующего дня включаю телевизор: США разорвали с Тайванем дипломатические отношения.
Звонит генерал: «Скажите, господин Севела, правительство какого государства вы хотите свергнуть, и я отвезу вас в его посольство».
По приглашению Союза кинематографистов СССР я впервые за восемнадцать лет эмиграции прилетел в Москву. Кто-то из встречавших меня в Шереметьево спросил: «Ты к нам надолго?» Я неосторожно пошутил: «До полного обвала». И зазвучала по радио классическая музыка. И на телеэкранах затанцевали белые лебеди. И по улицам Москвы поползли танки Кантемировской дивизии. Россия встала на дыбы.
Севела окунулся в кипучую жизнь. Она уже не шла мимо него, как в странах, где жил в годы эмиграции. С восторгом наблюдал он, как зарождается новая жизнь, с треском ломается старая.
Ему восстановили российское гражданство, Лужков дал квартиру «Мы на эмиграции потеряли много голов, - сказал мэр, - и поэтому будем принимать с комфортом всех, кого зря в свое время с такой легкостью отпустили».
Севела получил возможность делать кино. По собственным сценариям один за другим снял: «Попугай, говорящий на идиш», «Ноктюрн Шопена», «Благотворительный бал», «Ноев ковчег», «Господи, кто я?». Телевидение устроило передачу, посвященную его возвращению в Россию, и зрители впервые увидели фрагменты из фильма «Колыбельная». По предложению Госкино он проехал с этим фильмом, собирая переполненные залы, по всем крупным российским городам, побывал в Тбилиси, Одессе, Кишиневе, Вильнюсе, Риге, Минске. Огромными тиражами издавались его книги.
Наладилась и семейная жизнь. Севела женился на прелестной женщине, талантливом архитекторе Зое Осиповой, ставшей ему верным другом, умным помощником.
- Но кончилась эйфория начала девяностых. Паралич власти вывел на поверхность российской жизни тучи мошенников, обгладывающих усыхающее дерево экономики страны. Она и поныне проходит стадию начального капитализма, самого бесчеловечного и безжалостного, какого давно в мире нет. Провозглашенная в России демократия - без справедливого и сурового правопорядка - хаос, путь в бездну. Политические партии и группировки продолжают до хрипоты спорить о судьбах страны, а она, страна-то, корчится в удушливых объятиях криминального мира, празднующего пир на ее холодном теле.
А я? Знаю, читатель любит мои книги. Они по-прежнему печатаются большими тиражами. Издан шеститомник моих сочинений. А фильмы? Разве что по военным праздникам покажут ранним утром по ТВ «Годен к нестроевой», который я снял по свое