 Ответ: Arvo Pärt - Tabula Rasa (EAC)
Вот что пишет Гидон Кремер о Пярте.
Бывают люди, которые возникают ниоткуда. Они просто оказываются рядом так естественно, как будто всегда были. К таким людям относится Арво Пярт. Встретились ли мы впервые на выступлении группы «Hortus musicus» в Риге, или нас связала друг с другом близость к Альфреду Шнитке; а может быть, в один из моих визитов в Таллин Арво пригласил ме¬ня к себе? Теперь это уже не имеет значения. Важнее другое: Арво остается эстонским композитором, хоть и живет с австрийским паспортом в Берлине. Нет, я не имею в виду национальной ограниченности. Не¬торопливо-многозвучная музыка Арво Пярта, родив-шаяся в Эстонии, носит интернациональный харак¬тер. Для многих людей самого различного происхож¬дения она звучит едва ли не сакрально.
Чем можно обосновать такое утверждение? Дело может быть в том, что его музыка не просто «волнует». Она требует проникновения в нее слушателя, совместного с ней дыхания. Она не обращается к вам извне, она действует как бы изнутри, как нечто, живущее в вас самих. Когда Арво еще только заду¬мывал «Tabula rasa», произведение, которое было как бы декларацией нового стиля, — названного Tintinabuli по звону колокольчиков и противостоя-щего прежней, более внешней манере композито¬ра, — он спросил меня, имеет ли он право сочинить что-либо совсем простое, совсем тихое? Разумеет¬ся, ответил я с тем доверием, которое следует иметь к друзьям. То, что возникло, оказалось на удивле¬ние скромным, почти провокационно простым и в то же время неожиданно утонченным. Секрет не только в том, что страница за страницей в одной то¬нальности (главным образом, в ля миноре) следо-вали замысловатые фигурации, требуя огромной точности интонации как от солистов — Татьяны Гринденко и меня — так и от оркестра, руководимо¬го Эри Класом; мы столкнулись с тем, что «прогля¬дели» в начале: исполнение требовало абсолютной концентрации. Ничто не должно было нарушать со¬стояние полной неподвижности во второй части — senza motto. Ради того, чтобы не повлиять на веде¬ние смычка, приходилось на протяжении семнад¬цати минут почти не дышать.
Поначалу мне казалось, что задача не по силам, что Арво просчитался, что нужно сократить текст. Наверное, так думают и по сей день многие оркес¬транты во время первой репетиции, когда прихо¬дится играть эти длинные, обманчиво простые це¬пи пассажей первой части или бесконечные повторы звуков второй. Ничего подобного. Арво с пер¬вого же проигрывания требовал не только высо¬чайшей сосредоточенности и точных переходов, но и отказа от неуместного в данном случае vibrato (так и хочется «согреть», оживить звук с помощью vibrato, но в «Tabula rasa» малейшее неоправданное движение противоречит намерениям композитора и разрушает текст). Пярт, присутствуя на репети¬циях, и поныне требует «вслушиваться в себя», из¬гнать собственный непокой, поверить в значение каждой написанной ноты, в необходимость и обоснованность ее места и положения в общей композиции.
Премьера, благодаря всем этим требованиям ав¬тора, превратилась в мистерию (невольная ассоци¬ация — услышанные впоследствии «Песни индей¬цев» Штокхаузена). Угасающие в тишине звуки контрабаса порождают одновременно разные чув¬ства: печаль и Unio mistica. Чувствовалось, как му¬зыка нас преображает.
Внешний успех с этим кажется почти что несо¬вместимым. Но и он пришел — сначала в Таллине, затем в Москве. Я настоял на включении «Tabula rasa» в программу гастролей Литовского камерного оркестра под управлением Саулюса Сондецкиса по Австрии и Германии. Преодолев некоторые бюро¬кратические сложности (на дворе стоял 1977 год и балом правил Госконцерт), мы добились, что про¬изведение по достоинству оценили и на Западе. Ис¬торическим документом той эпохи стала запись на¬шего концерта в Бонне, которая вместе с другими произведениями Пярта была выпущена на диске страстным поклонником его музыки Манфредом Эйхером. Пластинка фирмы ЕСМ породила насто¬ящий культ музыки Пярта.
Откуда эта сила тишины? Несомненно, ее ис¬точник — вера. Но не та вера, которая прежде, в пору всеобщего угнетения в Советской России была формой противостояния режиму, и не та, ко¬торая поздней стала служить противодействием бесшабашной анархии. Источник веры Арво в са¬мом служении, позволяющем преодолеть как соб¬ственную греховность, так и сознание несовер¬шенства. Именно это, в сочетании со свойствен¬ным Пярту самозабвенным увлечением, позволяет родиться произведению искусства. «Tabula rasa», сочинение, на мой взгляд, свободное от всех, в том числе и модных, течений и композиторских тех¬ник, от жажды нового, снедающей многих совре¬менных художников. Это обнаженная музыка: с Шубертом или Веберном ее роднит экономия в выборе звуков. Как в фильмах другого прибалта, более молодого литовца Шарунаса Бартаса: мак¬симум выразительности при минимуме диалога. Каждый образ, каждый звук выверены до предела и совершенно необходимы. Все это наблюдается и в сочинениях Арво; разве что в иных не все так проникнуто дыханием композитора. Порой бес¬покоишься, не может ли это Tintinabuli стать не более чем методом. Но пока Пярта как и прежде окрыляет вера, опасность не велика.
Неудивительно, что после написания «Tabula rasa» Пярт чувствовал себя в Эстонии, этой части могуще¬ственной советской империи, все более и более скованным. Слишком открыто он обращался к собст¬венному внутреннему миру. Тоталитарному государ¬ству, стремившемуся к всепроникающему контро¬лю, это всегда было более чем подозрительно. Не найдя иного выхода, Арво и его семья вынуждены были уехать. Сначала в Вену, потом в Берлин.
Наши встречи продолжались, и музыка всегда присутствовала на них, но в разговорах она все ча¬ще уступала место личному опыту, повседневности.
Манфред Эйхер стал благодаря своему воодушев¬лению и совместной работе с Пяртом дополнитель¬ным связующим звеном между нами. Нам обоим хотелось, каждому на свой лад, помочь Арво и его сочинениям. Мне кажется, для Манфреда, как и для меня, это было не только долгом, но и потреб¬ностью. Круг единомышленников постепенно рас-ширялся. Вскоре я записал «Зеркало в зеркале» с Еленой Башкировой, «Fratres» с Кейтом Джарре-том. В Лондоне мы сыграли с Кариной Георгиан «Рождественский концерт» для скрипки и виолон¬чели. Наконец, появилась пластинка с записью его «Мотета» и «Stabat mater». «ARBOS» (дерево) — на¬звание ее символически объединяло новые произ¬ведения и нас, единомышленников из разных стран света. В 1987 Джон Ноймайер со своим Гамбург-ским балетом поставил «Отелло» на музыку «Tabula rasa» Пярта и «Concerto grosso» Шнитке. Увидев эту инсценировку в Париже, мне захотелось принять в ней участие. Музыка и ее исполнители стали важ¬нейшей частью спектакля. Впервые за многие годы Татьяне разрешили снова выехать на Запад. Снача¬ла в Гамбурге, затем в 1989 в Зальцбурге все мы снова встретились - Альфред, Арво, Саулюс, Татьяна и я. Танцоры, и прежде всего Жижи Хайат и Гамал Го¬уда, фиксировали ее в сценическом пространстве. Чистота «Зеркала в зеркале» Пярта, удивительная тишина второй части его «Tabula rasa» нашли свое воплощение в дуэте влюбленных. Ритм музыки и биение пульса ее исполнителей совпадали.
Последний раз редактировалось KOHTOPA, 13.06.2008 в 11:03.
|
21.05.2008, 02:32
Похожие темы 
it's beautifull musicc
Ответ: Arvo Pärt - Tabula Rasa (EAC) 
Линейный вид
